Тройка Бубен [1.20.4]

ПРЕДИСЛОВИЕ
Появление в маленьком дворце искушающем душу обычного созидателя этого мира без явного понимания персонажа данной истории кажется загадочным. Душераздирающая музыка, сотканная из шёлка рафинированных кантов, эта нарочито оглушительная партия в начале словно бросает вызов утончённости всего канта — стоит приглушить её, дабы не нарушать благородство звучания (1)
Неизвестный представляемый «Статуей» сразу образует героя центральным элементом в лоре данной игры, ставя его в известность о новом деле. Обследуя новые земли, я не обнаружил ни единого признака жизни за мрачными стенами дворца - лишь безмолвные пустоши, дышащие забвением (2) Первое, что бросается в глаза — следы поспешного сокрытия. Пергаменты, свёрнутые небрежно; книги, отброшенные в тень; перья, будто выпавшие из чьей-то дрожащей руки. Перед нами открываются 3 сказания: два боковых «шедевра» столь ничтожны, что их тени даже не падают на пол. Они существуют лишь чтобы подчеркнуть — нет, не величие центрального, а вопиющую бесполезность собственного присутствия (3) Благоволим обратить свой взор на сказание в самом ядре. Детектив и кофе — дуэт вечный. Шеффилд же лишь подыграет им в миноре, пока «Тройка Бубен» не явит свой последний аккорд. Интересно. Наступает начало.
ГЛАВА I ЗНАКОМСТВО
Средь взора сеянного окрылением, явится чудный дворец, проложенной не яркой для глаза тропинки, чрез которых растут цветки (4). Мир сей, при всех своих изъянах, пленяет нас уютом, как старинный фолиант(5) с потрёпанными страницами — тем драгоценнее, чем менее безупречен. При входе в сей искусственный микрокосм, едва ступаем мы на корабль подобно первому штурману , как Оливер - этот денди с моноклем - появляется перед нами с лёгкостью театрального призрака, будто материализовавшись из самого воздуха(6). Оливер Моррви — с его пронзительным взглядом из-под монокля и манерой держать паузу, будто давая словам набрать глубину, как выдержанному вину — невольно вызвал в памяти образ Джона Китинга из «Общества мёртвых поэтов». Тот же гипнотический магнетизм, кафедральный набор, та же способность превращать простые фразы в манифесты, и главное — этот фирменный жест, когда он, кажется, не просто говорит, а раскрывает перед слушателями потаённые двери мироздания. Мысли персонажа текут с кристальной логикой, не превращая сознание в тот досадный винегрет, где кисель соку — родные братья, а 'жидкость' служит оправданием для кулинарного варварства. Пять воспитанников сей академии — пять исповедей, что разверзнутся пред нами, как алые лепестки под солнцем судного дня. Их истории, ныне сокрытые под гримом повседневности, явят себя во всей своей убийственной красоте, или же, как осенний лист, коснувшийся воды без ряби, ни единая душа из сих пяти не запятнана грехом убийства. Френк, утонченный художник, словно Хосе Гуадалупе Посада восставший из пепла и наносящий на холст шедевры ванитаса. Комната Френка была пропитана удушающей эстетикой — будто сам дух декаданса застыл в этих стенах. Банки с красками, разбросанные с нарочитой небрежностью, напоминали застывшие капли загустевшей крови и расплавленного золота. Бархатные драпировки кроваво-черного оттенка ниспадали тяжелыми складками, будто занавес в театре абсурда. Взгляд сразу цеплялся за кощунственную деталь: свечи, выставленные в двух сантиметрах от дорогого зеленого гобелена, будто между ними и тканью существовало незримое табу. Их пламя лизало воздух с вызывающей безнаказанностью — ни единого опаленного волокна, ни намёка на дрожь в бликах на шёлке. Казалось, здесь нарушался не просто закон горения, а сама логика мироздания(7). Из уст Френка, словно перечень действующих лиц из старинной пьесы, медленно извлеклись имена: Эрик.. Эмилия.. Елисей.. Стюарт.. Словно вспоминая каждую историю связанную с персонажем в его голове. Эрик и Эмилия – два рояля в одной сонате, вечно фальшивящих, но создающих идеальную какофонию. Их словесные дуэли начались, полагаю, ещё в колыбели – кто первый закричит «мама», тот и выиграл. Стюарт – гений с послевкусием полыни. Незнакомцам он подаёт себя как скверный коньяк – обжигает горло. Возможно за этим стоит многолетняя выдержка. Елисей...

Его самовлюблённость граничит с гротеском, но ведь и бриллиант нуждается в оправе из тщеславия. Его шахматные ничьи со Стюартом — лучший театр абсурда, на который мы имеем честь взирать. Главный герой, обычно столь сдержанный, что даже тени его мыслей падали строго по расписанию, начал, к собственному удивлению, раскрываться перед Френком. Как будто тот нашёл потайной ящик в его душе, о существовании которого забыл даже он сам. Из уст Эллиота доносятся слова неуверенности — он, детектив с амбициями Холмса, но с тенью страха в голосе, будто боится, что мир раскусит его раньше, чем он — преступников. Его тревога не в недостатке ума, а в избытке «ожиданий», и это делает его не просто неуверенным, а «трагически человечным», сказание из слов Френка навели меня именно на такие мысли. В бегах сквозь тернии здания мы настигли Елисея — он сидел, согнувшись над шахматной доской, словно сама игра сковала его позвоночник. Его взгляд скользнул по мне, холодный и мимолётный, как зимний ветер, после чего он вновь погрузился в созерцание фигур. Казалось, даже наше вторжение не стоит его внимания, ибо здесь, среди этих чёрно-белых полей, разворачивалась куда более важная битва. Елисей играл в шахматы с явным диссонансом масштабов — доска, вдвое меньшая, чем полагалось, заставляла фигуры тесниться в неестественных позах, будто великаны, запертые в клетку. Его пальцы, изящные и точные в обычной игре, теперь с трудом расчищали пространство для ходов, цепляя соседние фигуры. Казалось, он намеренно создал себе эти неудобства — будто пытался смоделировать настоящую битву на поле, слишком тесном для стратегии. (8) Елисей удостоил нас взглядом, исполненным холодного раздражения, будто мы нарушили не священный покой, а тщательно расписанный церемониал. Однако его напускное равнодушие мгновенно дало брешь: он отпрянул от шахматного поля с той внезапной грацией, с какой отступает фехтовальщик, ощутивший неожиданный укол. На миг в его глазах вспыхнуло нечто, напоминающее замешательство — быстро укрощённое, но достаточно явственное, чтобы обнажить истину: даже этот расчетливый стратег не был всецело готов к нашему вторжению. Яро-отчетливое изменение было у детектива, аура Елисея вибрировала иным оттенком — не призрачной дымкой, а чем-то... избирательно плотным. То ли он был для него драгоценностью, бережно завернутой в невидимый шёлк, то ли — оружием, спрятанным в ножны из собственной тайны. И самое странное — даже в мыслях, обычно столь язвительных, не возникло ни единого колкого замечания. Лишь лёгкое, почти презрительное молчание, будто сама идея комментировать это казалась… недостойной(9). Да, Френк высмеивал его спесь, эти бесконечные «я — гроссмейстер» и «ваш ход — ошибка». Но что, если это не снобизм, а пророчество? Ведь даже зеркало, если оно криво, всё равно отражает реальность — просто искажённую.При упоминании Уильяма взгляд Елисея резко скользнул в сторону, будто наткнулся на невидимую преграду. Губы сжались в тонкую нить недовольства — слишком уж явное раздражение для простого вопроса о дружбе. Из уст Елисея сочилось презрение — густое, как чернила, ядовитое, как цианистый привкус на кончике языка. Он говорил об Уильяме так, будто тот был не просто плохим игроком, а оскорблением самому понятию человек. Эллиот, обычно не шибко уверенный в своей проницательности, почувствовал, как в его сознании зашевелились первые сомнения. Встреча с Елисеем оставила после себя неразрешенный диссонанс — слишком уж явным было презрение в его глазах, слишком личным — этот внезапный всплеск эмоций при упоминании Уильяма. Комната Елисея представляла собой причудливый гибрид строгости и хаоса. В деревянных ящиках комода лежали шахматные фигуры - белые и черные строго распределены по цветам: черные - в один отсек, былые - в другой, словно войны двух противостоящих гвардий, которые решили сойти на привал.